DKDLDDLLDS

DLKDLDDL;SD

 

fkfkflflf

dfkdfkdldld

gggg GGGGF

 

dhdhjdjdsjsd

fkflflfdfl;

ggggg FFFDF GGGGF

 

fkfkflfdldf

 dfkdflddl ffdf

gggg

glgg;lg;gf;jkkkk  ПППП ииии TTT gggg ffff ffff FFFC

 

AGI

Спор о душе, в котором победитель выбран алгоритмами

Самое страшное – то, что делает молчаливое большинство.

update: 28-04-2026 (15:34)

https://www.kasparovru.com/material.php?id=69F0A7FB02987

В истории есть лишь несколько документов, после которых мир менялся радикально. Десять заповедей дали закон, скреплённый страхом Божьим. 95 тезисов Лютера – право на протест, позволившее появиться протестантской этике. "Коммунистический манифест" Карла Маркса – классовую ненависть как движок разрушения. I have a dream Кинга – моральное равенство. Манифест S.C.U.M. Соланас – войну полов как абсурд. Каждый из них перекраивал реальность, потому что давал людям язык для описания того, что уже происходило, но ещё не было названо. В 2026 году Кремниевая долина добавила в этот список новые имена.

Два жреца одного идола

Дарио Амодеи, глава Anthropic, в январе 2026 г. опубликовал эссе "Технологическое отрочество" – 38 страниц, полных экзистенциальной тревоги. Его центральный тезис – появляется "страна гениев" в data centers: 50 миллионов цифровых сущностей, каждая умнее нобелевского лауреата, и работающих в сто раз быстрее человека. Что произойдёт, когда такой интеллект станет услугой, доступной любому диктатору? Ответ Амодеи: регулирование, прозрачность, экспортный контроль чипов. Это этика ограничений. Он хочет, чтобы новая власть носила белую мантию учёного-гуманиста.

Алекс Карп, глава Palantir, в апреле ответил 22 пунктами – выжимкой из своей книги 2025 г. "Технологическая республика". Видимо, обиделся, что саму книгу вряд ли прочитали многие. А вот клиповая нарезка в Х – дала убойный эффект. Он не спорит с фактами. Он переворачивает их моральную оценку. Атомная эра кончилась, пишет Карп. Началась эра ИИ-сдерживания. Вопрос не в том, будет ли создано оружие, а в том, кто его создаст. Противник не ждёт этических комитетов, поэтому Карп требует технологической повинности и отмены "пустого плюрализма". Это этика ускорения. Карп знает: новая власть всегда носит форму солдата. А его дискуссия с Финком в Давосе основана на том, что уже к концу этого года будет ясно кто победил в новой гонке алгоритмических вооружений – США или Китай.

Их спор – раскол в самом сердце западной цивилизации. Брутальный Карп назвал подход Амодеи "моральным удобством, угрожающим безопасности". Амодеи сравнил логику Palantir с табачной индустрией ("Здесь курят"). В Давосе они оказались по разные стороны баррикад. Но вот что делает этот конфликт историческим. Впервые два архитектора эпохи спорят не о технологиях, а о моральном праве на власть. Карп вписывается в традицию Лютера и Маркса – радикального разрыва с прошлым. Амодеи – в традицию позднего гуманизма: попытки договориться с созданной тобой машиной. Оба ошибаются: идол не выбирает служителей, а потребляет их. Разница лишь в ритуале: Амодеи колдует в лаборатории, Карп – в бункере. Так вычисления и данные победили человека.

Почему Амодеи проиграл, даже если он прав

В любой другой отрасли этика ограничений могла бы стать преимуществом. В разработке ИИ действует железный закон масштабирования: модели, обученные на больших данных и затратах, побеждают тех, кто тормозит из соображений безопасности. Это опыт последних трёх лет. Результат страшен: тот, кто первым построит AGI, получит право диктовать этику всем. Победитель не объясняет – он устанавливает стандарт, остальные его либо принимают, либо будут стёрты.

Можно посчитать стимулы. Рыночная капитализация OpenAI – $700 млрд. Anthropic – $380 млрд. Palantir с его $350 миллиардами не оценивается как ИИ-компания, а скорее как машина войны, опробованная против Ирана. Anthropic продаёт совесть. Palantir продаёт победу. В геополитике победа всегда стоит дороже совести: государства не купят "безопасный ИИ", если "победоносный ИИ" обеспечит превосходство в разведке. Поэтому рынок – вторичен, а первичен госзаказ на выживание. Амодеи проиграл, потому что его этика требует замедления, а логика суверенитета – ускорения. Правда не имеет значения, если она проигрывает экономике. За этим спором стоит философия, которую они не цитируют, а воплощают. Ник Лэнд сформулировал акселерационизм: технология должна ускоряться до точки, где человеческое суждение становится помехой. Куртис Ярвин перевёл это в политику: демократия – неэффективный менеджмент, а идеал власти – корпорация без выборов. Карп не называет имён, но его тезисы – это акселерационизм на государственной зарплате: эффективность отменяет легитимацию, сомнение – слабость. Амодеи же, сам того не ведая, спорит с Лэндом. Его "конституционный ИИ" – попытка вставить человеческое суждение обратно в машину, которую акселерационизм уже объявил лишней деталью. Под языком этики скрывается философская война, начатая тридцать лет назад, и в ней у гуманизма нет шансов: он пытается договориться с логикой, для которой сам является лишь ресурсом.

Четыре принципа новой реальности

Они логично вытекают из спора техногигантов:

– Вычислительная власть первична. Тот, у кого больше чипов, может игнорировать этику конкурентов. Этика становится функцией от избытка ресурсов, и у кого их нет – тот вынужден быть "ответственным".

– Регуляция – барьер входа, а не защита. Замедление на Западе означает ускорение Китая. "Конституция ИИ" не будет подписана в Пекине. Без глобального охвата это просто локальный документ.

– Прозрачность – роскошь аутсайдеров. Anthropic публикует отчёты, потому что не может позволить себе скрытность. Palantir не публикует ничего – его сила в чёрном ящике: прозрачность нужна там, где нет реальной власти.

– Этика зависит от доли рынка. Пока у вас 5% рынка, вы "ответственный инноватор". Когда 50% – вы "реалист" и часть инфраструктуры государства. История не судит победителей, а использует их как инструменты.

А судьи кто?

Любой порядок, даже самый просвещённый, держится на праве судить. Кто-то принимает решение, кто-то несёт ответственность, кто-то может быть оспорен. В этом и состоял многовековой смысл права: не устранить власть, а сделать её видимой и ограниченной. Судья назывался судьёй, министр – министром, парламент – парламентом. Их можно было ненавидеть, менять, критиковать, свергать. Но что происходит там, где решение принимает система, а власть растворяется в коде? Когда человеку отказывают в кредите, страховке, визе, медицинском маршруте или праве на труд не чиновники, а связка подрядчиков, моделей и закрытых параметров – возникает новый тип господства. Его главная сила не в репрессии, а в неуловимости. Нельзя спорить с коэффициентом так же, как спорят с судьёй. Нельзя перекрёстно допросить нейросеть. Нельзя потребовать совести от базы данных. Ошибка становится "техническим сбоем", предвзятость – "смещением выборки", произвол – "оптимизацией процесса". Там, где раньше хотя бы знали имя ответственного, теперь знают лишь название платформы. Либеральная традиция строилась на предположении, что власть персонифицируема и потому подотчётна. Технологическая власть стремится к противоположному: быть везде и нигде одновременно. Она не требует лояльности. Ей достаточно согласия на пользовательское соглашение. Она не просит веры. Ей нужен доступ к данным. Вопрос "а судьи кто?" сегодня звучит не риторически, а буквально. Если над системой нет никого, кроме владельцев инфраструктуры, то это уже не нейтральный инструмент государства. Это новая форма суверенитета – возникшая без конституции и без голосования.

Назовем зверя

Реакция общественности на манифест Карпа колеблется между ужасом и отрицанием. Янис Варуфакис прогнозирует появление роботов-убийц с ИИ. Депутаты британского парламента называют твит "бредом и бормотанием суперзлодея". Эта истерика лишь подтверждает диагноз. Либеральный истеблишмент пытается описать новую онтологию языком комиксов, потому что старые категории ("фашизм", "авторитаризм") не работают. Они видят "злодея", но не видят системы, которая уже стала их инфраструктурой. Критики справедливо называют Palantir "прото-государством": у него есть идеология, бюрократия (Foundry), армия (контракты с Пентагоном) и разведка. Ему не хватает лишь одного – демократической легитимации. Но, как показывает Карп, в ней нет нужды. Легитимация теперь – функция эффективности, а не выборов. Однако критики ошибаются, когда спешат навесить ярлык "фашизма". Это опасное упрощение. Фашизм XX века был идеологией масс. Он нуждался в улицах, митингах, вождях и фанатичной любви толпы. Техновласть XXI века не нуждается в массах – ей нужны данные, не нужна любовь – только присутствие в базе данных. Это не фашизм. Это пост-политика. И у неё нет исторических прецедентов.

Новая стратификация приходит под языком эффективности. Одни окажутся "когнитивно адаптивными", другие – "низкопродуктивными", третьи – "социально шумными", четвёртые – слишком дорогими для сопровождения системой. Там, где вчера человека унижали за происхождение, завтра его будут понижать в правах на основании score, behavioural forecast, productivity index или прогноза риска. Старый расизм требовал пропаганды и кнута. Новый способен работать бесшумно – через интерфейс отказа, через понижение приоритета заявки, через невидимое исключение из доступа. Он не станет называть низшую расу. Он просто распределит очередь. Именно поэтому разговор о технорасизме нельзя списывать на эмоциональную метафору. Мишель Фуко описывал переход от власти наказания к управлению телами и популяциями. Сегодня этот переход идёт дальше: от управления популяциями – к сортировке сознаний. Если индустриальная эпоха дисциплинировала массы, то цифровая эпоха ранжирует личности. И это опаснее, потому что выглядит не жестокостью, а сервисом.

Самое страшное не в том, что пишет Карп. Самое страшное – то, что делает молчаливое большинство. Оно не читает манифесты и давно живёт внутри экосистемы, которую строят Карп и его конкуренты. Пользуется приложениями, лечится в больницах с системами Foundry, ездит в машинах с автопилотом, не знает, кто такой Алекс Карп, и не хочет знать. В этом и заключается главная победа техноэлит: они сделали свою власть невидимой. Комментаторы его поста в Х спорят о том, является ли Palantir фирмой злой или просто циничной, но не предлагают языка для описания этой власти.

Слова "фашизм", "капитализм", "империализм" – это инструменты сталинской политэкономии XX века. Они изжили себя. Сегодня рулят вычисления, чипы, алгоритмы, дроны. Есть экономика, которая вознаграждает ускорение и наказывает сомнение. Есть инженеры, ставшие жрецами. Это называется – вычислительный феодализм. Земля заменена вычислительной мощностью. Крепостные – это пользователи, чьи данные кормят модели сеньора. Вассалы – стартапы, существующие на инфраструктуре AWS и Azure. Сюзерен – тот, у кого чипы. Это больше не капитализм: рынка в классическом смысле здесь нет. Есть иерархия доступа. Ты не покупаешь интеллект – ты получаешь к нему доступ на условиях владельца. Легитимность заменена функциональностью. Сомнение – не добродетель, а системный шум. Это не эволюция демократии. Это возврат к жёсткой иерархии, где свобода – это "ошибка задержки" (latency error), которую система стремится исправить. Человек – не зритель истории, а её топливо.

Что делать: этика распределения

Ни Амодеи, ни Карп не могут предложить выход. Первый заинтересован в статусе "хорошего парня" – его капитализация зависит от веры в риски. Второй встроен в государственную машину. Но если вычислительный феодализм – это структурная проблема, то и ответ должен быть структурным. Мы это называем "этика распределения". Теперь можно сформулировать три принципа для нового манифеста:

– Вычислительная мощность – общественное благо. Как электричество в XX веке. Нельзя оставлять монополию на интеллект в руках трёх корпораций. Децентрализация – это страховка от тоталитарного сбоя.

– Прибыль от автоматизации подлежит предварительному распределению. Не налог постфактум, а доступ к вычислениям для всех. Если ИИ заменяет труд, прибыль от замены должна финансировать базовый доступ к интеллекту. Иначе мы получим касту богов и касту животных.

– AGI не может быть автономным оружием. Не потому что это "аморально". А потому что оружие, само решающее, кого атаковать, отменяет политическую ответственность. Если алгоритм ошибается – некого судить. Если прав – человеческая политика бессмысленна.

Петер Слотердайк писал о техниках формирования человека и режимах самодрессировки. Наш век изобрёл наиболее изящную из них: заставить индивида считать внешнее программирование выражением собственной свободы. Когда локальные уклады, культурный темп жизни и исторически сложившиеся формы достоинства начинают восприниматься как "неэффективные отклонения" – система получает то, чего не добились старые идеологии: добровольную унификацию разнообразия. Общество, в котором допускается только эффективное, очень быстро перестаёт быть человеческим. Надо сохранить за человеком право на последнее слово, даже ошибочное (man in the loop). Ошибка – цена свободы. Это единственное, в чем Амодеи прав – и единственное, что его система не может гарантировать.

Спор проигран

Пока Карп и Амодеи спорят о душе, алгоритмы уже считают вероятность победы. И, судя по экономике, победит тот, кто меньше сомневается. Сомнение – это затраты, которые в гонке на выживание недопустимы. Все манифесты были попытками человека навязать свою волю истории. Но надо признать: история больше не ждёт разрешения человека. Алгоритмы уже посчитали вероятность победы – она стремится к нулю, поэтому спор инженеров о душе уже проигран обоими.

Этот текст написать не сложно. Но хватит ли у человека мужества прочитать ответ, который напишет машина? И останется ли в этом ответе место для человека, который не интегрируется в сингулярность?

Прелесть в том, что каждый читатель может сам попробовать – откопировать этот текст в ChatGPT, DeepSeek, Qwen, Claude, Gemini и спросить, что думает ИИ по поводу манифеста.

А лучше во все сразу.

Таков прекрасный новый мир.

 

Gadsby's Tavern

 Gadsby's Tavern

Ответ  ChatGPT  про рабовладение в США в 19 веке и ДЕНЕЖНУЮ и СТОИМОСТНУЮ оценку рабов 

......да, в США того времени рабы:

➡️ официально учитывались как имущество
➡️ имели денежную оценку
➡️ были важной частью экономического капитала владельцев

Вот таблица  оценки данной собственности, принадлежавшей  John Gadsby.

Информация про John Gadsby в Википедии.

https://en.wikipedia.org/wiki/John_Gadsby_(tavern_keeper)

....Early life and migration to Alexandria

Born in 1766 in England, John Gadsby's earliest known record in the United States is in 1795.^[1] He traveled with his wife, Margaret Smelt, and his two daughters, Ann Sophia and Margaret Sarah, to Alexandria, Virginia, then a major shipping port.

His first establishment was at the Union Tavern and Coffee House in Alexandria, a subscription coffee house that catered to business men in the middle and upper classes....

https://en.wikipedia.org/wiki/Gadsby%27s_Tavern

138 N Royal St, Alexandria, VA 22314

...Gadsby's Tavern is a complex of historic buildings at 134 and 138 North Royal Street at the corner of Cameron Street in the Old Town district of Alexandria, Virginia. The complex includes a c.1785 tavern, the 1792 City Tavern and Hotel, and an 1878 hotel addition. 

The taverns were a central part of the social, economic, political, and educational life of the city of Alexandria at the time. Currently, the complex is home to Gadsby's Tavern Restaurant, American Legion Post 24, and Gadsby's Tavern Museum, a cultural history museum. The museum houses exhibits of early American life in Virginia, and the restaurant operates in the original 1792 City Tavern dining room, serving a mixture of period and modern foods.

The complex was designated a National Historic Landmark in 1963 and was added to the National Register of Historic Places in 1966.

Tavern history

Gadsby's Tavern consists of two buildings: one is the tavern, built around 1785, and the other is the 1792 City Hotel. John Gadsby leased and operated them from 1796 to 1808, and it is his name attached to the location.

Early history

Gadsby's Tavern was not the first tavern on its lot. Between 1749 and 1752, Charles and Anne Mason had begun a tavern business they called Mason's Ordinary. In the 1770s, Mary Hawkins opened a tavern on the lot around the corner from what is now the Gadsby's Tavern Museum. The original lot where Hawkin's tavern sat extended from the southwest corner of Royal and Cameron streets to about mid-block on both streets.^[4] In 1778, the plot was subdivided, and Edward Owens purchased the lot on the corner of the two streets.^[4] With the end of the Revolutionary War, and the booming economy that followed, Marylander John Wise purchased the plot in 1782 from Owens, and built the existing Georgian-style tavern ca. 1785, and the Federal City Tavern in 1792.^[4] Englishman Gadsby leased the City Tavern, the most prominent tavern in Alexandria in 1796. He renewed the lease in 1802 to include the smaller 1785 tavern from Wise, and operated both until 1808 when he moved to Baltimore, Maryland.^[4]

John Wise died in 1815, and with his death the buildings went through different hands, being run as a hotel, lawyers' offices, and auction houses. It remained a hotel during the American Civil War.

In 1816, a 23-year-old woman succumbed to a disease at the city tavern after she travelled to Alexandria with her husband. On her deathbed, she made the people surrounding her swear an oath that they would never reveal her identity. The promise was kept; her grave, a table-like structure in St. Paul's Cemetery is marked "Female Stranger". Her ghost is said to haunt the cemetery and Room 8 of Gadsby's Tavern, the room in which she died.^[5] The unusual monument and story surrounding it have long been noted as a peculiar oddity of the town.^[6]

19th and 20th century

In the 1890s, Frederick Schwab (a veteran who had served in the Alexandria Artillery also known as Kemper's Battery) was proprietor of a saloon located in the original 1785 tavern portion of Gadsby's Tavern at 132 N. Royal Street (See 132 street number with “Sal.” for Saloon at the site of the 1785 tavern in the 1891, 1896, and 1902 Sanborn Maps of Alexandria, VA.). He lived there with his family until his death in 1901. By the turn of the 20th century, the building no longer operated as a hotel. Once considered one of the finest establishments of its kind in the country, the building had fallen into complete disrepair. The rooms that had been the setting for political dinners, grand balls, and elaborate public affairs were relegated to housing odd shops and rental apartments.^[7] On May 21, 1917, the Metropolitan Museum of Art in New York City purchased some of Alexandria's most important pieces of history, the ballroom woodwork.^[7] In doing so, they inadvertently preserved the original historic ballroom when it was moved to New York.

The Met negotiated with the owners of the 1792 City Tavern & Hotel to purchase architectural elements from the hotel. The Met purchased the unique musicians gallery, cornice, door frames, and mantelpieces from the ballroom. Two mantelpieces from the City Hotel dining rooms and the exterior doorway were also sold.^[7] On November 11, 1924, the American Wing of The Metropolitan Museum of Art — featuring the permanent installation of the recreated Gadsby's Tavern Ballroom with original woodwork (now named the "Alexandria Ballroom") — opened to the public ^[7]

Famous guests

George Washington frequently visited the taverns, and twice attended the annual Birthnight Ball held in his honor. Other prominent customers of the tavern included John Adams, Thomas Jefferson, James Madison, and James Monroe. Thomas Jefferson was feted in 1801 with a banquet in the ballroom of the City Tavern. The Marquis de Lafayette was also guest to festivities at the City Tavern during his tour of the United States in 1824.

Gadsby's Tavern and Museum sign

The Tavern Museum restoration

Threatened with demolition in the early 20th century, the buildings were saved and preserved by efforts first undertaken by F. Clinton Knight and carried on by the American Legion, Post 24, along with other patriotic groups.^[8] The buildings were reopened in 1976, after extensive renovation, by the City of Alexandria as a museum dedicated to preserving and interpreting the social and cultural heritage of Alexandria by teaching the public about the site and its significant contributions.^[9] Clint Knight, a former city councilman, postmaster, and commander of Post 24 mortgaged his home to help purchase the Tavern. The renovators reproduced on the second floor of the Tavern the woodwork of the ballroom that the Metropolitan Museum of Art had earlier acquired.

It was declared a National Historic Landmark in 1963.^[3][10]

The Tavern Museum today

Today, the City of Alexandria continues their preservation and interpretation through Gadsby's Tavern Museum and by leasing the restaurant space, in the 1792 hotel building, to a private restaurateur. The original ballroom woodwork can still be seen at Metropolitan Museum of Art in New York.

The museum offers self guided and guided tours, and group tours by appointment. Self guided tours are $5, and guided tours are $8. Admission is free for city of Alexandria residents and employees, as well as active duty military and veterans.

The museum is part of the American Whiskey Trail, which provides an educational journey into the history and cultural heritage of distilled spirits in American society.

ИИ через Claude, ChatGPT и Gemini - побеждает -ТРАДИЦИОННЫЙ МАРКЕТИНГ - работавший с GOOGLE

ИИ через Claude, ChatGPT и Gemini - побеждает -ТРАДИЦИОННЫЙ МАРКЕТИНГ - работавший с GOOGLE

https://www.geekwire.com/2026/does-ai-even-know-you-exist-seattle-startup-parsnipp-helps-brands-find-out-and-do-something-about-it/

"....Сиэтлский стартап Parsnipp сегодня запустил платформу, призванную помочь брендам убедиться в том, что такие ИИ-модели, как Claude, ChatGPT и Gemini, знают их достаточно хорошо, чтобы органично упоминать их названия в ходе беседы.

Компания, основанная двумя выходцами из маркетинговой платформы для электронной коммерции Pixlee, выходит на быстрорастущий рынок, известный как «оптимизация для генеративных движков» (Generative Engine Optimization, или GEO). По мере того как всё больше потребителей отдают предпочтение инструментам на базе ИИ, а не традиционным поисковым системам, появляются новые стартапы и инструменты, помогающие брендам отслеживать и улучшать то, как они представлены в ответах, генерируемых искусственным интеллектом.

Компания Parsnipp, основанная прошлой осенью, стремится выделиться за счет моделирования того, как люди на самом деле используют ИИ: с помощью создания «персон» пользователей и ведения многоэтапных диалогов, а не просто отдельных запросов. По утверждению компании, такой подход позволяет получать более точные данные.

Сооснователь и генеральный директор Parsnipp Эндрю Хиггинс отметил, что видит в этой ситуации параллели с тем, что ему уже доводилось наблюдать ранее. Работая в Pixlee, он видел, как маркетологи в спешке пытались наверстать упущенное, когда потребительская активность массово переместилась в социальные сети. Теперь он видит аналогичный разрыв в сфере искусственного интеллекта.

Мир «начинает осознавать тот факт, что это — полноценный канал взаимодействия с потребителями», — заявил он.

Авад Саид, сооснователь и технический директор Parsnipp, ранее выступил сооснователем Pixlee и создал её базовую технологическую платформу; он проработал в этой компании 11 лет — вплоть до её приобретения компанией Emplifi в 2022 году.

В рамках предпосевного раунда инвестиций Parsnipp привлекла около 500 000 долларов США от группы инвесторов, включающей бизнес-ангелов и венчурные скаут-фонды; штат компании на данный момент насчитывает трех штатных сотрудников. В планах компании — привлечение более крупного раунда инвестиций позднее в этом году.

Как это работает: платформу можно протестировать бесплатно; стоимость платных тарифов начинается от 39,99 доллара США в месяц. Пользователи регистрируют свой бренд, создают модели «персон» клиентов, выбирают темы для отслеживания в диалогах и определяют своих конкурентов.

Затем Parsnipp симулирует тысячи взаимодействий с участием различных больших языковых моделей (LLM) и сводит полученные результаты в единую аналитическую панель, содержащую рекомендации по повышению видимости бренда. Подобные рекомендации могут включать корректировку структуры веб-сайта и метаданных, оптимизацию товарных фидов, создание нового контента, ориентированного на конкретные запросы к ИИ, или укрепление позиций бренда на сайтах с отзывами и в социальных сетях.

Мы протестировали на этом инструменте издание GeekWire и получили показатель GEO-рейтинга, равный 207 баллам из максимально возможных 851. По словам Хиггинса, такой результат является довольно типичным. Большинство брендов, участвовавших в тестировании компании — включая крупные мировые имена, — набирают от 150 до 350 баллов.

«Направление GEO — это нечто новое, и у маркетологов всё еще остается значительный простор для повышения видимости своих продуктов в системах ИИ, — отметил он. — Именно в этом разрыве и кроется возможность».

Более широкий контекст: Parsnipp выходит на рынок с высокой конкуренцией. Среди уже утвердившихся игроков — компания Profound, привлекшая 35 млн долларов от Sequoia Capital, и OtterlyAI, удостоенная статуса «Cool Vendor» по версии Gartner. SEO-компании, такие как Semrush и Ahrefs, также добавили функции GEO на свои платформы.

Если говорить о местном рынке, то сиэтлский стартап Gradial в декабре привлек 35 млн долларов инвестиций и запустил собственный инструмент для GEO; другой стартап из Сиэтла — Gumshoe — в прошлом году привлек 2 млн долларов, чтобы помочь маркетологам разобраться в том, как именно инструменты ИИ рекомендуют продукты.

По словам Хиггинса, рынок пока находится на столь ранней стадии развития, что на нем найдется место для принципиально иного подхода; он также отметил, что подавляющее большинство маркетологов еще даже не приступало к освоению инструментов GEO.

GEO против SEO: В случае с традиционной поисковой оптимизацией (SEO) маркетологи ориентировались на работу с одним-единственным алгоритмом — индексом Google. В случае же с GEO количество переменных значительно возрастает.

«Вместо одного монолитного алгоритма, под который мы привыкли оптимизировать контент, теперь существуют десятки таких алгоритмов, — пояснил Хиггинс. — Причем даже у одного провайдера — например, OpenAI — "под капотом" работают сразу несколько моделей, и каждая из них обрабатывает запросы и формирует ответы по-своему».

Долгосрочная перспектива: Помимо отслеживания и повышения видимости, Parsnipp нацелена на то, что Хиггинс считает еще более масштабной возможностью — так называемую «агентскую коммерцию» (agentic commerce). В рамках этой концепции системы ИИ не просто рекомендуют товары, но и самостоятельно совершают их покупку от имени потребителя.

Компания планирует внедрить инструменты для оптимизации товарных каталогов с учетом специфики покупок через ИИ-системы, а также систему управления рекламой, позволяющую размещать объявления непосредственно в диалогах с большими языковыми моделями (LLM). Обе эти функции в настоящее время помечены статусом «скоро в продаже».

Хиггинс сравнил текущую ситуацию с ранним этапом развития TikTok: тогда популярность сервиса среди пользователей росла взрывными темпами, однако у маркетологов отсутствовали какие-либо инструменты аналитики, консоль разработчика и даже возможность размещать платную рекламу.

Многие из функций, которые он планирует реализовать — например, платная реклама внутри диалогов с ИИ или прямая покупка товаров через чат-боты, — пока еще не были официально запущены ведущими лабораториями в сфере искусственного интеллекта. Поэтому на данном этапе Parsnipp сосредоточена на создании инструментов, которые маркетологи могут начать использовать в своей работе прямо сейчас.

Seattle startup Parsnipp today launched its platform to help brands ensure that the likes of Claude, ChatGPT and Gemini know them well enough to casually drop their names in conversation.

The company, started by two veterans of e-commerce marketing platform Pixlee, is entering the fast-growing field known as Generative Engine Optimization, or GEO. As more consumers opt for AI tools over search engines, new startups and tools are emerging to help brands track and improve how they show up in AI-generated answers.

Parsnipp, founded last fall, is looking to differentiate itself by modeling how people actually use AI — with personas and multi-turn conversations rather than isolated prompts — an approach that it says produces more accurate data.

Co-founder and CEO Andrew Higgins said the opportunity mirrors one he’s seen before. At Pixlee, he watched marketers scramble to catch up after consumer behavior moved to social media. He sees the same gap now with AI.

The world is “starting to wake up to the fact that this is a real consumer channel,” he said.

Awad Sayeed, Parsnipp co-founder and CTO, previously co-founded Pixlee and built its original technology, spending 11 years at the company before it was acquired by Emplifi in 2022. 

Parsnipp has raised about $500,000 in a pre-seed round from a mix of angel investors and venture scout funds, and has three full-time employees. It plans to raise a larger round later this year.

How it works: The platform is free to try, with paid plans starting at $39.99 per month. Users set up their brand, model customer personas, choose conversation topics to track, and identify competitors.

Parsnipp then simulates thousands of interactions across multiple LLMs and aggregates the results into an analytics dashboard with recommendations for improving visibility. Tactics could include fixing website structure and metadata, improving product feeds, creating new content targeting specific AI queries, or strengthening a brand’s presence on review sites and social media.

We ran GeekWire through the tool and received a GEO score of 207 out of a possible 851 — a result Higgins said is pretty typical. Most brands in the company’s testing, including large global ones, are scoring between 150 and 350. 

“GEO is new, and there’s still significant room for marketers to improve AI visibility,” he said. “That gap is the opportunity.”

Broader landscape: Parsnipp is entering a crowded field. Established players include Profound, which has raised $35 million from Sequoia Capital, and OtterlyAI, named a Gartner Cool Vendor. SEO companies like Semrush and Ahrefs have added GEO features to their platforms.

Closer to home, Seattle-based Gradial raised $35 million in December and launched its own GEO tool; and fellow Seattle startup Gumshoe raised $2 million last year to help marketers understand how AI tools recommend products.

Higgins said the market is still nascent enough that there’s room for a different approach, noting that the vast majority of marketers haven’t even begun exploring GEO tools.

GEO vs. SEO: With traditional search engine optimization (SEO), marketers were optimizing for a single algorithm: Google’s index. With GEO, the variables are much greater.

“Instead of the monolith and one algorithm we’re optimizing for, there’s dozens,” Higgins said, noting that even a single provider like OpenAI runs multiple models under the hood, each of which processes and responds to queries differently.

Longer-term: Beyond visibility tracking and improvement, Parsnipp has its eye on what Higgins believes is the bigger opportunity: agentic commerce, in which AI systems don’t just recommend products but actually buy them on behalf of consumers. 

The company plans to add tools for optimizing product catalogs for AI-powered shopping experiences, as well as an ad management system for placing ads directly inside LLM conversations. Both features are listed as “coming soon.”

Higgins compared the current moment to the early days of TikTok, when consumer usage was exploding but marketers had no analytics, no developer console, and no way to buy ads. 

Many of the capabilities he envisions supporting — paid ads inside AI conversations, direct purchasing through chatbots — haven’t been rolled out yet by the major AI labs. For now, Parsnipp is focused on the tools marketers can put to work immediately.