вдпжпенщ ррр пппп ggg ggg

 ибмбмюм   оооо gggg dddd

пппп

 ааададавжва оооо gggg

пппп  ffff

Сепарация, или почему Булгаков?

Дмитрий Шушарин: Человека из Шарикова делает не только Преображенский, но и Швондер.

update: 07-06-2026 (12:09)

https://www.kasparovru.com/material.php?id=6A2534E1A8B28

Собирался писать на другую тему, но в сети закипели страсти по поводу сноса памятника Михаилу Булгакову в Киеве. Сразу определю свою позицию.

Почему Булгаков и Пушкин должны значить для украинского читателя то же, что и для русского? А что они все для русского читателя?

Шаламов не боялся признать: итог развития великой русской литературы – Колыма. Думали – промежуточный итог. Оказалось – окончательный. Оказалось в Буче и Мариуполе, а также в судах по всей России.

И осмысление всего культурного наследия русских надо начинать с осознания эти итогов. Начинать снова, а не барахтаясь в прежнем дерьме. Прежде всего, надо понять, что украинцы не обязаны считать Булгакова и Пушкина своим культурным наследием. Для украинцев это те, кто готовил их уничтожение. И это так и есть.

Дело не в отдельных высказываниях Булгакова об Украине и украинцах и не в том, что камер-юнкер Пушкин был первым русским военкором. Речь идет о неделимости и единстве многовекового культурного процесса, результат которого – геноцид украинского народа, сплотивший русский народ, создавший единство русского социума и русских элит – политической, культурной, интеллектуальной.

Ответ на это Украины не только горящие НПЗ, но и культурная сепарация, вызванная ясным пониманием того, что причина войны – сама русская идентичность, невозможность автопозиционирования русских в мире без вечных войн. Тоже итог многовекового развития.

Но почему именно Булгаков вызвал такую ажитацию у русской прогрессивной общественности? Помнится, демонтаж памятника Пушкину в Харькове не привел к особому накалу страстей. А ведь Пушкин, как известно, наше всё. Самая культовая фигура в русской культуре. Похоже, Булгаков оказался еще культовее.

Заканчиваю работу над книгой "После истории. После Европы". Есть там раздел "Два меритократа" о двух культовых писателях – Михаиле Булгакове и Александре Солженицыне. Нынче нобелиат с полным на то основанием почитается русскими нацистами певцом империи, как и Иосиф Бродский. А вот почитание Булгакова объединяет людей самых разных взглядов. В своей книге объясняю это так.

Одновременно с исключением произведений Солженицына из подцензурного, то есть доступного всем, литературного и интеллектуального оборота в него были введены с разницей в год "Театральный роман" (ну, хорошо, хорошо "Записки покойника" – 1965) и "Мастер и Маргарита" (1966). "Собачье сердце" появилось только в 1987 году (не считая малодоступного сам- и тамиздата) и воспринималось как некое продолжение opus magnum Булгакова, хотя написано было в 1925-м.

Самым важным, самым существенным для понимания той эпохи и настроений русской интеллигенции во все времена, конечно, было издание – пусть и в урезанном журнальном варианте – "Мастера и Маргариты". Кажется, об этом романе и сказать нечего – столько уже наговорено и набормотано. Однако есть один вопрос, который и не ставился: чем оказался так дорог этот текст со всеми аллюзиями, коннотациями и выкрутасами обыденному сознанию, интеллигентскому мейнстриму, не одному поколению русской интеллигенции?

Ответ звучит почти кощунственно: роман псевдохристиански оправдывает низменные позывы, стирает ясные границы меж добром и злом, изображая – уже в самом финале – квазидьявола исполнителем воли квазихриста. Левий Матвей сообщает Воланду, что Мастер заслужил не свет, а покой – формулировки манихейские. Об этом говорилось не раз и о зле как части мировой гармонии тоже. Дьявол восстанавливает справедливость не только в финале, но и на протяжении всего романа, что очень радует русского читателя. Сравнения Воланда с гоголевским "Ревизором" тоже часты, добавлю лишь, что в финале он выглядит и в самом деле прибывшим по именному повелению. А это значит, что все издевательства над людьми и даже убийство барона Майгеля совершаются тоже с согласия Иешуа. Существует версия, что и Афраний, убивший Иуду, – одна из инкарнаций Воланда.

Перед русским интеллигентом разворачивается упоительная картина возмездия, наказания тех, кто более всего ему досаждает. Воланд и его свита – все с повадками не гопников даже, а статусных блатных – карают самых ненавистных персонажей повседневной и общественной жизни русского интеллигента: соседа по коммуналке (Лиходеев), управдома (Босой), театральных чиновников, пошлых конферансье и литературных генералов, а заодно и "зрительную массу" варьете.

При этом инфернальная братва не брезгует доносами в НКВД и подброшенной валютой. Большинство почитателей романа, читательная масса, если перефразировать Булгакова, никогда не вдавалась в богословские тонкости и литературоведческие изыскания. Массе был близок и понятен фельетонный слой романа, причем фельетонный по-советски: за ушко да на солнышко; под зад коленом; каленым железом; с жульем, допустим, надо бороться. Именно эти люди, воспитанные на евангелии от Булгакова, как называют они этот текст, составляют другую массу – ту самую, которой все равно кого топтать. Они пойдут за тем фюрером, который будет соответствовать их меритократическим устремлениям, легко переходящим в охлократические настроения.

Другой культовый текст русских меритократов – "Собачье сердце", причем не сама повесть, а ее экранизация 1990 года. Для многих в России были шоком оценки гарвардских студентов, осудивших Преображенского и сочувствовавших Шарикову. Русский интеллигентский мейнстрим обвиняет Владимира Бортко в плагиате, ищет сходство его экранизации с фильмом Альберто Латтуада 1976 года, не замечая совсем иной интерпретации культовой книги. "Собачье сердце" в гораздо большей степени, чем "Мастер и Маргарита", связано с проблемами мировой цивилизации (именно цивилизации), такими, как евгеника, путь к сверхчеловеку, выведение новой породы людей. Недаром одновременно с экранизацией Латтуада, в 1977 году, был экранизирован "Остров доктора Моро" по роману Герберта Уэллса. Западный зритель и читатель соотносит наследие Булгакова с этим кругом проблем, а не с социальной стратификацией тоталитарного сообщества, не с уязвленностью русской интеллигенции, не с ее недовольством собственным отчуждением от власти.

В фильме Бортко Швондер наставляет Шарикова под портретами Сталина и Троцкого. А изыскания профессора Преображенского весьма близки идеям Троцкого, который был не чужд евгеническим мечтаниям о сверхчеловеке. Вот на этот текст Льва Давидовича обратил мое внимание один из моих московских знакомых, за что я ему благодарен:

"Род человеческий перестал ползать на карачках перед богом, скинул царей, опрокинул капитал, подчинив себе свои собственные производительные силы; захочет ли он ползать на брюхе перед темными законами наследственности, слепого полового отбора и проч.? Овладеть чувствами, понять инстинкты, сделать их прозрачными, протянуть провода воли в подспудное и подпольное и тем самым поднять человека на новую биологическую ступень, создать более высокий общественно-биологический тип, если угодно – сверхчеловека – вот какую задачу он себе поставит."

Но все это вне внимания и понимания русской прогрессивной общественности, которой так хочется иметь дома волшебный телефон, чтобы связаться с Петром Александровичем и попросить защиты. А еще лучше – попасть в милость к дьяволу, чтобы тот властью, данной ему...

Тут я остановлюсь. Но что же делать, если по Булгакову именно таков источник власти сатаны. Потому и рукописи не горят.

И эту книгу еще сравнивают с "Фаустом". Никак не получается это сопоставление, потому что легенда о Фаусте христианского происхождения, а "Мастер и Маргарита" принадлежит культуре паганизированной и варваризованной России, причем паганизация эта началась до семнадцатого года. А вот "Собачье сердце" соотносимо с таким вечным сюжетом, как история Франкенштейна и его творения.

Только одна существенная деталь: творцов в повести два. Человека из Шарикова делает не только Преображенский, но и Швондер. Технологии у них разные. И, конечно, русская интеллигенция не заметила, что Швондер дает Шарикову книги, а Преображенский бросает их в огонь, как... Понятно, кто в земной истории жег книги на площадях.

Преображенский уничтожает слово, Воланд спасает – "рукописи не горят". Оба персонажа приобретают демиургические функции, которые в христианстве отводятся Слову, то есть Христу. Однако у Булгакова очевидны внехристианские элементы – гностические, как в решении судьбы Мастера (тоже демиурга), и манихейские. Таким же внехристианскими были действия тех, кто жег книги на площадях и рукописи на Лубянке. И напомню еще раз, что кремлевские молодежки в 2002 году начали свою деятельность с уничтожения книг Владимира Сорокина.

Булгаков был и останется дорог русской интеллигенции своим оправданием зла не только в мире, но и в себе. Ей дороже всего слова, сказанные Воландом Левию Матвею: "Что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей". Это утверждение равноправия добра и зла, света и тьмы. Но ответ дьяволу был дан в XV столетии Николаем Кузанским:

"Тот, в Ком чтут неприступный свет, вовсе не есть свет наподобие этого вещественного, которому противоположна тьма, а простейший и бесконечный, в котором и мрак есть бесконечное сияние; и что этот бесконечный свет всегда светит во тьме нашего незнания, но тьма не может его охватить."

В Киеве был демонтирован памятник певцу лукавства и двусмысленности, не говоря уже об украинофобии Булгакова, в той или иной степени свойственной русской интеллигенции.

Pandora’s prompt: AI and the biological threat

 Pandora’s prompt: AI and the biological threat

AI and the biological threat

Подсказка Пандоры: ИИ и биологическая угроза

Pandora's prompt: AI and the biological threat on Thursday 04 June 2026 at 10:00 a.m. ET. We look forward to welcoming you to the Atlantic Council headquarters located at 1400 L Street NW, Washington, DC 20005.

Что такое ящик пандоры?

Ящик Пандоры — это выражение из древнегреческой мифологии, означающее источник больших бедствий и неприятностей, которые возникают после необдуманного действия.

Согласно мифу, верховный бог Зевс решил наказать людей за то, что титан Прометей подарил им огонь. Для этого была создана первая женщина — Пандора. Ей вручили сосуд (в более поздних переводах его стали называть «ящиком») и запретили открывать его.

Однако любопытство взяло верх, и Пандора открыла сосуд. Из него вылетели все беды человечества: болезни, страдания, горе, зависть и другие несчастья. Когда она поспешно закрыла сосуд, внутри осталась только надежда.

Поэтому сегодня выражение «открыть ящик Пандоры» означает:

• начать цепь событий с непредсказуемыми и обычно негативными последствиями;
• создать проблему, которую потом трудно или невозможно остановить.

Пример:
«Публикация этих секретных документов может открыть настоящий ящик Пандоры» — то есть вызвать множество новых проблем и конфликтов.

Как в этой связи понимать название конференции, которая будет проводиться в вашингтоне сша 04 июня 2026 - Pandora’s prompt: AI and the biological threat?

Название «Pandora’s Prompt: AI and the Biological Threat» — это явно намеренная игра слов.

В мифе ящик Пандоры символизирует открытие чего-то нового и заманчивого, что одновременно высвобождает трудно контролируемые опасности. В контексте ИИ авторы конференции заменили слово box («ящик») на prompt («запрос к ИИ»).

Смысл получается примерно такой:

«Не становится ли запрос к ИИ новым ящиком Пандоры?»

То есть организаторы предлагают обсудить, не открывают ли современные системы искусственного интеллекта доступ к опасным биологическим знаниям и технологиям для более широкого круга людей. Конференция посвящена именно рискам на стыке ИИ и биобезопасности: возможности использования ИИ для разработки биологического оружия, снижения порога входа для злоумышленников, а также мерам защиты от таких угроз.

Судя по программе, панели называются «Prompt to pathogen» («От запроса к патогену»), «The threat actors’ new playbook» («Новый арсенал злоумышленников») и т.п. Это показывает, что организаторы рассматривают ИИ как технологию двойного назначения: с одной стороны, она ускоряет научные исследования, а с другой — потенциально может помочь в создании биологических угроз.

Если смотреть глубже, то название несёт не только предупреждение, но и определённый политический посыл. Оно предполагает, что человечество уже «открыло крышку» — мощные модели ИИ существуют и распространяются, — и теперь главный вопрос не в том, как остановить прогресс, а как не допустить высвобождения наиболее опасных последствий. В этом смысле «Pandora’s Prompt» означает не конкретный запрос, а сам факт появления инструментов, которые могут радикально расширить возможности человека в биологии.

Интересно и то, что в оригинальном мифе после всех бед в сосуде остаётся надежда. Возможно, организаторы сознательно рассчитывают на эту ассоциацию: обсуждение угроз должно привести не к панике, а к выработке механизмов защиты и управления рисками.

Kак Bipartisan Commission on Biodefense  относится к ИИ и как преполагает использовать его в своей работе?

Судя по её публикациям и докладам, Bipartisan Commission on Biodefense рассматривает ИИ прежде всего как инструмент усиления биозащиты, а не как самостоятельную цель. В последних отчётах комиссия подчёркивает, что биологические угрозы становятся всё более сложными из-за развития биотехнологий, и поэтому государству необходимо активнее использовать современные вычислительные методы, включая ИИ.

Основные направления, в которых комиссия и связанные с ней эксперты видят применение ИИ:

1. Биологический мониторинг и раннее предупреждение

Одна из ключевых идей — анализ огромных потоков данных (медицинских, лабораторных, геномных, экологических) для более быстрого обнаружения вспышек заболеваний или подозрительной биологической активности. ИИ может находить закономерности, которые человеку трудно заметить вручную.

2. Анализ угроз и разведка

Комиссия уделяет большое внимание атрибуции и разведке в сфере биологических угроз. В этом контексте ИИ может использоваться для:

• обработки больших массивов научной литературы;
• выявления потенциально опасных исследований;
• анализа глобальных биологических рисков;
• поддержки специалистов по национальной безопасности.

3. Разработка медицинских контрмер

Под контрмерами понимаются вакцины, диагностические средства и лекарства. Комиссия неоднократно призывала ускорить разработку таких средств и поддерживала программы, которые используют современные вычислительные методы для сокращения времени от обнаружения угрозы до создания защиты.

4. Моделирование сценариев биологических кризисов

ИИ может помогать прогнозировать:

• распространение инфекций;
• последствия лабораторных инцидентов;
• эффективность различных мер реагирования;
• потребности в медицинских ресурсах.

5. Поддержка принятия решений

Комиссия часто говорит о необходимости лучшей координации между федеральными ведомствами. В перспективе ИИ рассматривается как инструмент, который может быстрее собирать и обобщать информацию для руководителей во время чрезвычайных ситуаций.

При этом комиссия также признаёт, что ИИ сам по себе может создавать новые риски. В экспертных дискуссиях вокруг биобезопасности регулярно обсуждается возможность того, что мощные модели могут облегчить доступ к биологическим знаниям или ускорить некоторые виды исследований двойного назначения. Поэтому позиция комиссии выглядит примерно так: ускорять применение ИИ для защиты, одновременно развивая меры контроля и безопасности вокруг его использования в биологии.

Интересно, что в последних американских дебатах по биозащите всё чаще появляется концепция «bio-digital defense» («био-цифровая оборона»), где ИИ, геномика, биоинформатика и системы мониторинга рассматриваются как единая инфраструктура для предотвращения будущих пандемий и биологических атак. Комиссия фактически выступает одним из заметных сторонников такого подхода.

Atlantic Council event 01 June 2026 By Frederick Kempe

The Atlantic Council’s Commission on AI released far-reaching findings and recommendations today,

https://www.atlanticcouncil.org

https://www.atlanticcouncil.org/in-depth-research-reports/report/atlantic-council-commission-on-ai-lays-a-roadmap-for-us-leadership-in-the-age-of-ai/

 with the aim of nothing less than ensuring that the United States and its allies shape a global shift on par with the Industrial Revolution—impacting economies, societies, warfighting, geopolitics, and humanity itself.

The commission, on which I served, is comprised of senior leaders from government, academia, and industry (whose companies represent roughly a quarter of US stock market value and nearly $18 trillion in market capitalization). Its observations are worth reading in their entirety as a roadmap to a future in which the United States shapes the trajectory of AI alongside global partners to harness the transformative potential of the technology while actively managing its risks. The commission’s six areas of focus, all of which are fundamental to continued US leadership, include: advancing AI innovation and adoption, building the talent base, implementing effective governance, safeguarding critical supply chains, meeting AI’s power needs, and working in concert with allies and partners.

Most striking for me, however, were the commission’s findings about the American public’s increasing misgivings regarding AI, especially acute among young Americans, and the impact that distrust could have on the US ability to counter authoritarian adversaries’ efforts to leverage AI for national control and international influence.

Across the United States, college graduating classes have been booing speakers at the mere mention of AI, and recent polling shows 60 percent of Americans distrust AI somewhat or fully. In my home state of Utah, hardly a bastion of anti-Trump administration protest, thousands took to the streets in Salt Lake City last week to oppose the construction in a remote northwest corner of the state of a 40,000-acre data center. The project is backed by Kevin O’Leary, star of the television show “Shark Tank” with the nickname of “Mr. Wonderful,” who claimed the Chinese Communist Party was behind the opposition.

“The United States lags other countries, including direct competitors like China, in terms of public trust and optimism in AI,” the commission’s report says, adding, “Trust in AI is collective and cumulative. Put simply, the United States cannot compete effectively if Americans view AI primarily as something that threatens jobs, negatively impacts children, increases energy bills, strains the environment, and makes existential risks such as catastrophic or uncontrolled forms of warfare possible.”   

The commissioners prescribe government initiatives that prioritize applications and innovations in AI that more directly benefit people, such as improving government services or pioneering medical breakthroughs to treat chronic illnesses. What would build more public trust would be a greater focus on use cases that make a positive difference in people’s day-to-day lives. Without trust, the report says, “it will be impossible to build national purpose,” which “might significantly slow progress on national goals”—particularly as China pushes forward on AI without these constraints.

A historic hinge point

History teaches us that when transformative technologies become more consequential to people’s lives, society begins arguing not about that technology’s potential but about what it should do and should not do.

Artificial intelligence has reached that hinge point.

The steam engine fueled the Industrial Revolution but also helped produce modern capitalism, socialism, labor movements, global empires, and two world wars. Nuclear physics gave humanity both abundant energy and the atomic bomb. The internet connected the world as never before but has also allowed the spread of disinformation and increased political polarization in the digital silos of a fractured information ecosystem.

In recent days, a quartet of developments have captured my notice: the rising skepticism among US college students and graduates, for sure, but also the Vatican’s effort to define the moral boundaries of AI in the pope’s Magnifica Humanitas encyclical, a delayed White House executive order regarding how best to monitor and evaluate emerging AI capabilities, and intensifying competition with China that involves not just the science but also supply chains, critical minerals, and AI implementation.

All that underscores the fact that the debate over AI has moved from laboratories and boardrooms and into every nook of society as we come to terms with the reality that we are dealing with. As the report puts it, we are grappling with “a foundational technology shaping economic productivity, national security, and the architecture of global power.”    

Our commissioners see the global AI landscape as being “shaped by three intersecting trends: intensified geopolitical competition, deepening interdependence, and accelerating technological disruption.”

A global competition

At the heart of this is a generational struggle between the vision of the US and its partners for the future of AI against that of authoritarian states like China and Russia. The report argues, “Countering authoritarian efforts to bend the arc of AI toward repression and surveillance, and to exploit the technology for national gain, requires … an integrated strategy that realizes the strength of collaboration and open systems, involves stakeholders and partners, and links how AI is designed, funded, powered, and governed. Failure to do so risks ceding US global leadership not only in technology but also in economic and national security.”

Seldom has the Atlantic Council’s founding mission of shaping the global future together alongside partners and allies been more relevant. “Sustained global leadership in AI will require developing the world’s leading capabilities while also actively building capacity for AI development, deployment, and governance among partners across the globe,” the report says. “Should the United States fail to equip its allies with the technological tools to participate in AI, its strategic competitors will not hesitate to fill the vacuum—and benefit as result.”

The most important debate about artificial intelligence is no longer whether or how fast the technology will advance. It is instead whether the US and enlightened partners can provide the moral purpose, political leadership, and strategic vision to guide that inevitable advance. The report from the Atlantic Council’s Commission on AI arrives at a crucial moment because the decisions made in the coming months and years will determine who and what values will shape the AI future.

The report’s underlying message is that the future is ours to determine—so we had better do so intentionally and thoughtfully, recognizing the far-reaching costs of getting it wrong.

 

Сегодня Комиссия по искусственному интеллекту при Атлантическом совете опубликовала масштабные выводы и рекомендации, преследующие поистине грандиозную цель:

 обеспечить, чтобы Соединенные Штаты и их союзники стали движущей силой глобального сдвига, сопоставимого по своему значению с Промышленной революцией, — сдвига, который окажет влияние на экономику, общество, военное дело, геополитику и само человечество.

В состав этой комиссии, в работе которой я принимал участие, вошли высокопоставленные представители государственных органов, научного сообщества и промышленности (компании которых совокупно составляют примерно четверть стоимости фондового рынка США, а их рыночная капитализация достигает почти 18 триллионов долларов). С выводами комиссии стоит ознакомиться в полном объеме, поскольку они представляют собой своего рода «дорожную карту» будущего — будущего, в котором Соединенные Штаты, действуя совместно с международными партнерами, будут определять траекторию развития ИИ, стремясь раскрыть преобразующий потенциал этой технологии и одновременно активно управляя сопутствующими рисками.

 Шесть ключевых направлений работы комиссии — каждое из которых имеет фундаментальное значение для сохранения лидерства США — включают: 

- стимулирование инноваций и внедрения ИИ; 

- формирование кадровой базы; 

- создание эффективной системы управления и регулирования;

-  обеспечение безопасности критически важных цепочек поставок;

- удовлетворение потребностей ИИ в энергоресурсах; 

- согласованные действия с союзниками и партнерами.

Однако наибольшее впечатление на меня произвели выводы комиссии, касающиеся растущего скепсиса американской общественности в отношении ИИ — настроений, которые особенно остро проявляются среди молодежи. Не менее тревожным представляется и анализ того, какое влияние это недоверие может оказать на способность США противостоять усилиям авторитарных держав, стремящихся использовать ИИ в целях внутреннего контроля и укрепления своего международного влияния.

По всей территории Соединенных Штатов выпускники колледжей встречают неодобрительным гулом выступающих, стоит тем лишь упомянуть об искусственном интеллекте; а согласно недавним социологическим опросам, 60 процентов американцев либо отчасти, либо полностью не доверяют технологиям ИИ.

В моем родном штате Юта — который никак нельзя назвать оплотом протестного движения против администрации Трампа — на прошлой неделе тысячи людей вышли на улицы Солт-Лейк-Сити, чтобы выразить протест против строительства центра обработки данных (ЦОД) площадью 40 тысяч акров в отдаленном северо-западном уголке штата. 

Этот проект пользуется поддержкой Кевина О’Лири — звезды телешоу «Shark Tank», известного под прозвищем «Мистер Чудо» (Mr. Wonderful); сам О’Лири заявил, что за организацией протестов против данного проекта стоит Коммунистическая партия Китая. 

«Соединенные Штаты отстают от других стран — в том числе от прямых конкурентов, таких как Китай, — по уровню общественного доверия к ИИ и оптимизма в отношении него», — говорится в отчете комиссии. Авторы добавляют: «Доверие к ИИ носит коллективный и кумулятивный характер. Проще говоря, США не смогут эффективно конкурировать, если американцы будут воспринимать ИИ прежде всего как нечто, что угрожает рабочим местам, негативно сказывается на детях, увеличивает счета за электроэнергию, наносит вред окружающей среде и делает возможными экзистенциальные риски — такие как катастрофические или неконтролируемые формы ведения войны».

Члены комиссии рекомендуют правительству сосредоточиться на инициативах, отдающих приоритет тем приложениям и инновациям в сфере ИИ, которые приносят людям наиболее прямую пользу — например, улучшению государственных услуг или совершению прорывных открытий в медицине для лечения хронических заболеваний. Укрепить общественное доверие помог бы более пристальный фокус на сценариях применения ИИ, которые вносят позитивные изменения в повседневную жизнь людей. Без доверия, как отмечается в отчете, «невозможно будет сформировать единую национальную цель», что «может существенно замедлить прогресс в достижении национальных задач» — особенно на фоне того, как Китай продвигается в сфере ИИ, не сталкиваясь с подобными ограничениями.

**Исторический поворотный момент**

История учит нас: когда прорывные технологии начинают оказывать всё более существенное влияние на жизнь людей, общество переключается с обсуждения потенциала самой технологии на споры о том, что именно она должна и чего не должна делать.

Искусственный интеллект достиг именно такого поворотного момента.

Паровая машина дала толчок Промышленной революции, но также способствовала возникновению современного капитализма, социализма, рабочего движения, глобальных империй и двух мировых войн. Ядерная физика даровала человечеству как неисчерпаемый источник энергии, так и атомную бомбу. Интернет связал мир воедино так, как никогда прежде, но одновременно открыл путь для распространения дезинформации и усилил политическую поляризацию, замкнув людей в «цифровых пузырях» раздробленной информационной экосистемы.

В последнее время мое внимание привлекли четыре взаимосвязанных события. Безусловно, это растущий скептицизм среди американских студентов и выпускников колледжей; но также — усилия Ватикана по определению моральных границ применения ИИ, отраженные в энциклике Папы Римского *Magnifica Humanitas*; задержка с изданием исполнительного указа Белого дома, призванного определить наилучшие способы мониторинга и оценки новых возможностей ИИ; и, наконец, обострение конкуренции с Китаем — конкуренции, охватывающей не только научную сферу, но и цепочки поставок, критически важные полезные ископаемые, а также практическое внедрение технологий ИИ.

Всё это подчеркивает тот факт, что дискуссия вокруг искусственного интеллекта переместилась из научных лабораторий и залов заседаний корпораций во все уголки общества — по мере того как мы начинаем осознавать реальность, с которой нам приходится иметь дело. Как сказано в отчете, мы имеем дело с «фундаментальной технологией, формирующей экономическую производительность, национальную безопасность и архитектуру глобального миропорядка». Наши комиссары рассматривают глобальный ландшафт в сфере ИИ как «формируемый тремя пересекающимися тенденциями: обострением геополитической конкуренции, углублением взаимозависимости и ускорением технологических сдвигов».

Глобальное соперничество

В основе происходящего лежит борьба поколений — противостояние видения будущего ИИ, которое разделяют США и их партнеры, и подхода авторитарных государств, таких как Китай и Россия. В докладе утверждается: «Противодействие попыткам авторитарных режимов направить развитие ИИ в русло репрессий и тотальной слежки, а также использовать эту технологию исключительно в собственных национальных интересах, требует… комплексной стратегии. Такая стратегия должна опираться на силу сотрудничества и открытых систем, вовлекать в процесс все заинтересованные стороны и партнеров, а также обеспечивать взаимосвязь между тем, как ИИ проектируется, финансируется, обеспечивается ресурсами и регулируется. Без этого существует риск утраты глобального лидерства США — не только в технологической сфере, но также в области экономической и национальной безопасности».

Едва ли когда-либо ранее основополагающая миссия Атлантического совета — совместное формирование глобального будущего вместе с партнерами и союзниками — была столь актуальной. «Для сохранения устойчивого глобального лидерства в сфере ИИ необходимо не только развивать передовые мировые компетенции, но и активно наращивать потенциал для разработки, внедрения и регулирования ИИ среди партнеров по всему миру», — говорится в докладе. «Если Соединенные Штаты не обеспечат своих союзников технологическими инструментами, необходимыми для участия в развитии ИИ, их стратегические конкуренты без колебаний заполнят образовавшийся вакуум — и извлекут из этого выгоду».

Главная дискуссия вокруг искусственного интеллекта сегодня уже не сводится к вопросам о том, произойдет ли технологический прорыв и насколько быстро он будет развиваться. Суть спора теперь заключается в ином: смогут ли США и их единомышленники-партнеры обеспечить ту нравственную целеустремленность, политическое лидерство и стратегическое видение, которые необходимы для того, чтобы направлять этот неизбежный прогресс. Доклад Комиссии по ИИ при Атлантическом совете выходит в свет в критически важный момент, поскольку решения, принятые в ближайшие месяцы и годы, определят, кто именно — и на основе каких ценностей — будет формировать будущее искусственного интеллекта.

Основной посыл доклада сводится к следующему: будущее находится в наших руках, и именно нам предстоит его определить; поэтому действовать следует осознанно и взвешенно, отдавая себе отчет в том, сколь далекоидущими могут оказаться последствия наших ошибок.

 Почему  скепсиса американской общественности в отношении ИИ — особенно остро проявляются среди молодежи?

Скепсис американской общественности по отношению к ИИ действительно заметен, и среди молодежи он часто проявляется особенно ярко. Причин несколько:

1. Опасения за рабочие места. Молодые люди только выходят на рынок труда или готовятся к этому. Они чаще сталкиваются с прогнозами о том, что ИИ может автоматизировать многие начальные позиции, стажировки и творческие профессии.
2. Личный опыт взаимодействия с ИИ. Молодежь чаще использует чат-ботов, генераторы изображений и другие ИИ-инструменты. Благодаря этому они лучше видят не только преимущества, но и недостатки: ошибки, галлюцинации, предвзятость и проблемы с достоверностью информации.
3. Тревога из-за будущего. Молодые поколения будут жить с последствиями массового внедрения ИИ дольше остальных. Поэтому вопросы приватности, контроля над данными, наблюдения и влияния технологий на общество для них более значимы.
4. Влияние на образование. Школы и университеты активно обсуждают списывание с помощью ИИ, изменение требований к обучению и ценность традиционных навыков. Это делает тему ИИ особенно близкой студентам и школьникам.
5. Социальные сети и информационная среда. Молодые люди чаще сталкиваются с дипфейками, алгоритмическими рекомендациями и автоматически созданным контентом. Это усиливает опасения по поводу манипуляций, дезинформации и утраты доверия к информации.
6. Высокая осведомленность о рисках. Молодежь обычно лучше информирована о дискуссиях вокруг этики ИИ, авторских прав, использования персональных данных и концентрации власти у крупных технологических компаний.

При этом важно отметить, что молодежь не обязательно более негативно относится к ИИ в целом. Многие исследования показывают двойственное отношение: молодые люди часто являются одновременно и самыми активными пользователями ИИ, и наиболее обеспокоенной его последствиями группой. То есть речь скорее не о полном неприятии технологии, а о сочетании интереса к ее возможностям с повышенной осторожностью относительно долгосрочных рисков.

 

Bнедрение ИИ будет способствовать снижению насилия_2?

 

Bнедрение ИИ будет способствовать снижению насилия в человеческом обществе?

Да, есть аргументы в пользу того, что широкое внедрение ИИ может способствовать снижению насилия в обществе, но это не является гарантированным результатом.

Почему ИИ может снижать уровень насилия:

• Улучшение прогнозирования конфликтов и преступлений на основе анализа больших массивов данных.
• Более эффективная работа служб экстренной помощи, медиации и психологической поддержки.
• Автоматизация тяжелого и рутинного труда, что потенциально уменьшает социальное напряжение.
• Повышение доступности образования и информации, что может способствовать лучшему взаимопониманию между людьми.
• Развитие систем раннего предупреждения для предотвращения вооруженных конфликтов и гуманитарных кризисов.

Однако существуют и противоположные риски:

• ИИ может использоваться для наблюдения, репрессий и усиления контроля над населением.
• Автономные вооружения и военные системы могут сделать применение силы более простым и масштабным.
• Автоматизация может привести к безработице и росту неравенства, что иногда связано с социальной нестабильностью.
• Алгоритмы могут усиливать предубеждения или распространять дезинформацию, провоцируя конфликты.

Исторически снижение насилия обычно связано не только с технологиями, а с сочетанием факторов: развитием институтов, верховенством закона, экономическим ростом, образованием и культурными изменениями. ИИ может стать инструментом, который поможет этим процессам, но его влияние будет зависеть от того, как именно люди и организации будут его использовать.

Поэтому более точная формулировка могла бы звучать так: «Внедрение ИИ может способствовать снижению насилия в человеческом обществе при условии его ответственного использования и эффективного регулирования».

Существует ли загробный мир?

На сегодняшний день нет научных доказательств, подтверждающих существование загробного мира. Наука может исследовать процессы, связанные со смертью организма и работой мозга, но не располагает методами, которые позволили бы проверить существование сознания после смерти.

Ответ на этот вопрос зависит от мировоззрения:

• Многие религии утверждают, что загробный мир существует. Например, в Христианство, Ислам и других традициях существуют представления о жизни после смерти.
• Некоторые философские течения допускают возможность существования сознания вне физического тела.
• Материалистическая позиция исходит из того, что сознание является продуктом работы мозга и прекращается после смерти мозга.

Иногда люди ссылаются на околосмертные переживания (видения, ощущение выхода из тела, «туннель света» и т. п.). Однако исследователи предлагают различные объяснения этих явлений, связанные с особенностями работы мозга в экстремальных состояниях. Единого научного вывода, подтверждающего загробную жизнь, нет.

Таким образом, вопрос о существовании загробного мира остается открытым в философском и религиозном смысле, но не имеет подтвержденного научного ответа. Это область веры, личного опыта и мировоззренческих убеждений, а не установленного знания.

    

Если я верю в существование загробного мира - Мое перечисление и упоминание живых и умерших родственников (знакомых) во выремя молитвы в церкви - способствует их благополучию на небесах?

Ответ зависит от религиозной традиции, которой вы придерживаетесь.

В рамках многих христианских конфессий считается, что молитва за других людей имеет духовное значение. Например, в Православие и Католицизм существуют практики поминовения живых и усопших, и верующие часто считают, что такие молитвы могут приносить духовную пользу тем, за кого они возносятся. В этих традициях поминовение умерших во время богослужения или личной молитвы рассматривается как выражение любви, памяти и надежды на Божью милость.

С другой стороны, с точки зрения науки невозможно проверить, влияют ли молитвы на положение умерших в предполагаемом загробном мире. Это вопрос веры, а не эмпирического знания.

Если исходить именно из религиозной веры в загробную жизнь, то многие верующие ответили бы: да, молитва и поминовение могут способствовать благополучию усопших, поскольку Бог принимает молитвы живых. Однако конкретный механизм и степень такого влияния понимаются по-разному в разных традициях и остаются предметом веры.

Если вам интересен взгляд какой-то конкретной конфессии (например, православный, католический или протестантский), я могу рассказать подробнее.

Появление и распространение ИИ это божественное решение или ИИ создал антихрист?

На этот вопрос нет объективно установленного ответа. Он относится к области религиозных и философских интерпретаций.

Существуют разные взгляды:

• Некоторые верующие считают, что любые человеческие способности к познанию и творчеству в конечном счете являются даром Бога. С этой точки зрения ИИ — результат человеческого разума и труда, а значит может рассматриваться как часть общего развития человечества, допущенного или предусмотренного Богом.
• Другие религиозные люди относятся к ИИ с осторожностью, опасаясь, что он может использоваться во вред, усиливать гордыню, контроль над людьми или моральные проблемы.
• Есть группы и отдельные авторы, которые связывают современные технологии, включая ИИ, с пророчествами об Антихристе или последних временах. Однако такие интерпретации не являются общепризнанными ни в Православие, ни в Католицизм, ни в большинстве других крупных христианских традиций.

Если говорить о традиционном христианском понимании, то Антихрист обычно рассматривается как духовная, религиозная или политическая фигура, а не как конкретная технология. Технологии сами по себе обычно считаются нравственно нейтральными: их значение определяется тем, как люди их используют.

Поэтому утверждение «ИИ — это божественное решение» является вопросом веры и интерпретации, а утверждение «ИИ создал Антихрист» не имеет подтвержденных фактов и относится к религиозным или апокалиптическим гипотезам, а не к установленному знанию.