gglglfglf аааа ааа gggg
glgglggInteresting information
вторник, 9 июня 2026 г.
От магнитофона до ракет
От магнитофона до ракет
Дмитрий Чернышев: послевоенный технологический рывок и США и СССР был напрямую связан с доступом к новейших немецким технологиям
update: 24-06-2026 (13:32)
! Орфография и стилистика автора сохранены
Германская империя за 47 лет своего существования (1871–1918) получила больше Нобелевских премий в науке, чем Великобритания, Франция и США вместе взятые.
p.s.
К 1945 году Германия оставалась одной из самых технологически развитых стран мира. Во многих областях она опережала союзников: химия, фармацевтика, реактивная авиация, ракетная техника, оптика, синтетические материалы, подводные лодки и пр. После капитуляции Германии союзники объявили немецкую интеллектуальную собственность – патенты, технические чертежи, лабораторные журналы, торговые секреты – формой репараций. Это называют крупнейшим в истории захватом интеллектуальной собственности. Немецкие патенты были конфискованы, а сами германские патентные права за рубежом аннулированы – немецкие компании лишились правовой защиты своих изобретений в мире, и любой конкурент смог пользоваться ими бесплатно.
Сбором занимались специальные структуры. Сначала действовала объединенная англо-американская разведка CIOS, затем – раздельные агентства: американо-британское FIAT (Field Information Agency, Technical) и британское BIOS. За ними по пятам шедших войск двигались "Т-форсы" – команды, которые обследовали заводы, лаборатории и архивы. Уже с июля 1945 года американцы изъяли около 145 000 незавершенных патентных дел и микрофильмировали их со скоростью порядка 3000 кадров в день.
В США захваченные материалы стекались в Publication Board, а распространял их Office of Technical Services при министерстве торговли: миллионы страниц немецких технических данных микрофильмировали и продавали американским компаниям за копейки, по почтовому каталогу. То, что в Германии было фирменным секретом, в Америке стало общедоступно: рецептуры синтетического каучука, процессы получения синтетического горючего из угля, полиуретаны, полиамидное волокно, химия красителей и инсектицидов, цейссовская оптика, текстильные процессы, электронная микроскопия, фармацевтика, включая сульфаниламиды и обезболивающее метадон, станкостроение.
Один из самых известных трофеев – немецкий магнитофон Magnetophon с ленточной звукозаписью (AEG/BASF): вывезенный в США, он лег в основу всей послевоенной индустрии магнитной записи (Ampex). По операции "Скрепка" в США перевезли более 1500 специалистов с семьями, включая ракетчиков фон Брауна. Суммарную ценность вывезенных патентов и промышленных процессов оценивают примерно в 10 миллиардов тех еще долларов.
Советская сторона действовала иначе: вместо микрофильмов – демонтаж целых заводов и вывоз оборудования на восток, а в октябре 1946 года началась операция "Осоавиахим" – в СССР вывезли тысячи немецких инженеров и ученых вместе с семьями для работы в советских КБ. Среди них были свыше 300 ученых и специалистов, участвовавших в ядерной программе Третьего рейха, не менее 800 инженеров и техников компаний "Юнкерс" и BMW, которые занимались турбореактивными двигателями, около 6000 технических специалистов в области ракетостроения, около 4000 специалистов по подводным лодкам. Ну и куда же без Хуго Шмайссера и других немецких оружейных конструкторов.
И разумеется, послевоенный технологический рывок и США и СССР был напрямую связан с доступом к новейших немецким технологиям.
воскресенье, 31 мая 2026 г.
новая технологическая элита больше не нуждается в массах
Диагностирует тектонический сдвиг: новая технологическая элита больше не нуждается в массах как в источнике сверхприбыли.
Управление излишками | Пятая колонка | Статьи | Каспаров.Ru
Классический капитализм был вынужден стимулировать благосостояние среднего класса, покуда именно этот класс покупал автомобили, дома и бытовую технику. В модели вычислительного феодализма эта становится ненужным. Главным клиентом ИТ-гигантов становится государство. Масштабные госзаказы на оборонный искусственный интеллект, суверенную облачную инфраструктуру и системы контроля несопоставимо выгоднее розничной продажи подписок гражданам. Переход от B2C (business-to-consumer) к B2G (business-to-government) – не стратегический выбор, это гравитация, захватившая техноолигархов. Отличный пример – решение администрации США вывести из публичного пользования новейшую модель Claude Mythos Preview и Fable 5 из соображений кибербезопасности, ссылаясь на слишком высокий риск злоупотреблений и ограничения экспортного контроля. Ограниченный остался лишь у доверенных организаций в рамках Project Glasswing. И уже произошел сдвиг в парадигме дохода и потребления в США.
В 1940 году 90% американских детей зарабатывали больше родителей. Для миллениалов эта цифра упала до 50%. Медианный дом стоит в пять раз больше медианного годового дохода. Entry-level вакансии (рабочие места начального уровня) в крупнейших ИТ-компаниях сократились вдвое за пять лет. Социальная лестница не сломалась, её демонтировали. Базовый доход не ответ на этот демонтаж. Это его легализация и оптимизационная бюджетная операция. Государство демонтирует дорогие социальные институты, включая универсальную медицину, пенсионные фонды, классическое образование, и заменяет их плоской шкалой цифрового довольствия. Человек на UBI (Universal Basic Income – универсальный базовый доход) превращается в транзитный узел: государство начисляет ему цифровой доллар, этакие горячие деньги без функции накопления, запрограммированные сгореть, если их не потратить на подписку ИИ-врача или ИИ-учителя. Капитализировать их нельзя. Инвестировать нельзя. Передать нельзя. Платформы богатеют. Государства оптимизируют издержки. Люди прокачивают через себя эту ликвидность, не накапливая ничего.
Радзинский склонен видеть в происходящем сознательную волю элит. Мы полагаем, что это – институциональная инерция.
Западные регуляторы не имеют собственной ИТ-инфраструктуры и они нанимают бигтех как операторов. CBDC требует платформ. ESG-стандарты (экология, социальная политика и корпоративное управление) создают барьеры, непреодолимые для малого бизнеса. Смарт-контракт дешевле чиновника. Система придёт к технофеодальному результату не из злого умысла, а в силу логики минимизации транзакционных издержек.
Получается, что цифровой сеньор – это не человек в чёрной водолазке, а позиция, которую система освобождает автоматически. Бизнес-модель, а не биография.
Радзинский ссылается на Голливуд. Говоря о трёхкастовой модели – техноолигархия, обслуживающий класс, масса на довольствии – он замечает: "есть такой страшный фильм "Элизиум"... вот как бы вот такой "Элизиум", два совершенно отдельных развития общества". Для Радзинского это метафора того, к чему всё идёт. Можем уточнить: это уже не метафора, а ТЗ, которое уже частично исполнено.
И добавляет деталь, которую не проговаривает нам до конца: живое обслуживание станет винтажным. В мире, где алгоритм выполняет любую стандартную операцию, присутствие живого человека превращается в маркер ультра-роскоши. Личный повар, официант, водитель останутся привилегией патрициев. Снизу будет автоматизированный паёк. Сверху останется тёплое человеческое присутствие как предмет потребления. Посередине – сервисный класс, продающий это присутствие новой аристократии.
Элизиум у Радзинского это пример интуиции и контурный чертёж сословного общества, где разделителем служит не кровь и не капитал, а тип доступа к нерегулируемому пространству.
Радзинский рассуждает о базовом доходе в категориях объёма. Но куда более опасный вопрос не сколько, а на что. Программируемые деньги, привязанные к одобренным поставщикам и алгоритмическим фильтрам, уничтожают горизонтальные связи: получатель не может купить у соседа, только у платформенного гиганта, прошедшего унификацию. Локальные рынки, независимые бренды, гастрономическая память места исчезают из массового оборота, становясь роскошью свободного капитала. Материнский капитал и уголовные дела за неправомерные его траты в РФ давно реальность. Получатель базового дохода в Пеории, Цюрихе или в Тулузе проснутся в одинаковом мире потому, что унификация снижает транзакционные издержки.
Выбор это последнее, что концептуально отличает гражданина от поднадзорного.
Радзинский указывает и на контрпример – Швейцарию как единственную работающую модель прямой демократии, где граждане контролируют институты через референдум. Там UBI мог бы стать не пайком, а дивидендом акционера государства. Но этот прецедент работает лишь при одном условии: если прямая демократия перехватывает контроль над самими протоколами и превращает цифровую инфраструктуру в публичную собственность, а бигтех из сеньора в утилитарного подрядчика. Без муниципализации протоколов референдум голосует за распределение денег, но не за архитектуру их движения. Форма без содержания.
Вычислительный феодализм побеждает там, где институты гражданского контроля атрофированы. Там, где они живы и распространяются на саму инфраструктуру, та же технология работает иначе, то есть многое зависит именно от институтов.
Олегу в 1997 году рассказали про избыток людей, опираясь на российскую географию. Вычислительный феодализм решает её элегантнее: лишних нет, остались управляемые – они сыты, стабильны, стерильны и никогда не будут бунтовать.
Они просто не смогут выскочить из своего цифрового загона.
Смольный институт благородных девиц
Главной целью Смольного института благородных девиц БЫЛО и оставалось - воспитание образованных женщин дворянского общества, а не подготовка инженеров или технических специалистов. В отличие от инженерных учебных заведений того времени, там не преподавались в систематическом объёме:
- высшая математика;
- механика;
- сопротивление материалов;
- инженерная графика и черчение;
- прикладная физика;
- строительное или горное дело.
Астрономия и физика обычно изучались как часть общего образования, соответствующего тогдашним представлениям о просвещённом человеке.
Тем не менее для женского учебного заведения XVIII–XIX веков программа Смольного была весьма прогрессивной.
Многие европейские школы для девушек того времени ограничивались языками, музыкой, танцами и рукоделием, тогда как в Смольном преподавали и серьёзные общеобразовательные дисциплины, включая математику и естественные науки.
Если вас интересует вопрос о технической подготовке женщин в Российской империи, то гораздо ближе к инженерному образованию были уже высшие женские курсы конца XIX века, прежде всего Бестужевские курсы, где женщины получали образование университетского уровня по математике и естественным наукам. Там действительно закладывалась база, которая могла привести к научной или технической карьере.